21 сентября 2018

В Чувашском книжном издательстве готовится к печати книга писем народного поэта Чувашии: лауреата Государственной премии РСФСР им. М. Горького и Государственной премии Чувашии им. К.В. Иванова Якова Ухсая. Эпистолярное наследие писателя, представленное в книге, охватывает период с 1940 по 1985 год.
Зададимся вопросом: почему письма известных людей неизменно привлекают к себе наше пристальное внимание? Очевидно, потому, что как всякий литературный документ они содержат в себе богатейший фактический материал, необходимый для понимания жизни и творчества писателя, художника, мыслителя.
Первоначально одной из целей данного издания было восполнение и раскрытие биографии писателя. Когда же собранные письма из вороха беспорядочности постепенно «легли на свои места» в хронологическом порядке, перед нами предстал своеобразный роман, бесценный многими подробностями. В нем звучит живой голос поэта, прорываются его чувства, где сквозь ткань повествования «прорастают» свежие мысли о литературе, творчестве, судьбе родного народа, жизни вообще. «Другая»: недосказанная жизнь художника слова как бы возникает из небытия. Окружение писателя, бытовой аспект его творчества, профессиональные связи, симпатии и антипатии, связанные с этим неизбежные споры, наконец, сложнейшая эволюция художника – все это проходит перед глазами читателя, проникающего таким образом в целый историко-культурный пласт. Письма раскрывают разные грани личности Якова Ухсая, помогая ближе, непосредственней соприкоснуться с поэтом; ведут к биографии, истокам творчества по всем направлениям духовной жизни. Они позволяют увидеть поэта в литературной среде, в моменты творческого подъема и кризиса, в которых он предстает в самых разнообразных ролях и ситуациях – как журналист, эколог, критик, литературовед, педагог, литератор и, прежде всего, как художник.
Эпистолярное наследие поэта разнообразно по темам, интонациям. Деловые письма, написанные в жанре «микрорецензий», соседствуют с письмами-трактатами (В.П. Туркину), шутливые послания (Ф.Е. Уяру, А.А. Левандовскому) – с исповедями с инвективами. Чувство юмора, прорывающееся, когда есть к тому повод, естественный тон, словарь, очищенный от специальной терминологии, способствуют доступности писем широкому кругу читателей.
Эпистолярная часть творчества поэта показывает высокий уровень его литературных связей. Особого внимания заслуживают письма В.П. Туркину, В.В. Дементьеву, А.А. Романову, А.В. Ежову, где наиболее ярко отразилась масштабность личности поэта. Послания В.П. Туркину – это письма-размышления, написанные в жанре «о времени и о себе», где поэт, что называется, «развернул душу». В них наглядно проявилась широкая литературная эрудиция поэта, глубокое понимание литературных процессов, жизни, духовная сила. Письма В.П. Туркину, датированные 14 декабря и 27 марта 1980 годом, воспринимаются несколько особняком. Написанные в жанре воспоминаний, они окрашены особой исповедальностью. Туркин подарил Ухсаю свой поэтический сборник под названием «Полюс доверия», многие стихи в котором, что называется, задели за живое. Стихотворения, посвященные дорогим сердцу поэта событиям, вызвали также ответные воспоминания Якова Ухсая, относящиеся, в основном, к «свинцовым» тридцатым годам, крепко связанным в памяти поэта с «бешеным разгулом сталинских репрессий», когда Ухсай был объявлен «врагом народа». Эпистолярное наследие писателя раскрывает еще одну грань дарования личности Ухсая: для него не существовало поэтов, тем более друзей-поэтов, «в прошлом» – все они продолжали жить «в настоящем», в его духовном мире как живые, яркие, одаренные личности. «В литературе нет мертвецов», – говорил еще Н.В. Гоголь.
В письмах Ухсая преобладает и литературно-критическая тематика. Поэт уходит от стереотипов советского литературоведения, его литературные взгляды свежи, свободны и непредвзяты. О широте мышления Ухсая, глубоком знании истории литературы свидетельствуют его письма В.В. Дементьеву. Они раскрывают понимание поэтомкризиса советской идеологии, осознание им существования двойных стандартов. Так: узнав о запрете на издание монографии В.Г. Базанова о творчестве Николая Клюева (это в 1983-то году!), он пишет (29 января 1984 г.): «Лживые, осторожные, трусливые по своей природе службисты, блюстители идеологического порядка в храме литературы готовятся, значит, в крестовый поход на Клюева. И Клюев, и Базанов – покойники. Им ни холодно, ни жарко – вечный покой. Валерию, вологодскому Микуле Селяниновичу, придется, видимо, вйти на священный бой за русскую поэзию. Твоему батьке желаю в правом деле удачи, главное, гонора над глупцами». Ухсай умел настраиваться «на волну» того или иного адресата. Здесь, говоря о Клюеве, он как бы входил в его литературное пространство – «избяной космос» (выражение критика Валерия Дементьева).
Дементьев часто обращался к Ухсаю с просьбой разъяснить некоторые вопросы по истории чувашской литературы, ибо отдельны факты, сведения, события в этой области трактовались спорно, тенденциозно, а подчас и неверно. Ответные «литературоведческие послания» Ухсая представляют большой интерес, они вносят существенные дополнения и пояснения в чувашское литературоведение. Вот, к примеру, отрывок из подобного «послания»:
«Своим письмом Вы заставили меня вспомнить прошлое, потревожить старые раны, которые дремлют в моем сердце и стареющей душе. Произведения Константина, 18-летнего юноши, впервые были опубликованы в Симбирске, в центре чувашской культуры и просвещения. Были переизданы в 1918–19 гг. в Казани, а в Чебоксарах, столице Чувашии, были переизданы произведения его только в 1935 году, к 45-летию со дня его рождения. В декабре 1934 года я переехал из Москвы в Чебоксары, стал секретарем правления Союза писателей и добился воскрешения Иванова. Тогда в одной из статей назвал Иванова не великим, а просто классиком. Это сбесило литературных чиновников. Они меня крепко обработали, обвинили во многих политических грехах. Я был вынужден переехать в Уфу, заняться исследовательской работой в Башкирском научном институте, готовил собрание сочинений Иванова и издал его в Башкирском издательстве. В Уфе не было чувашского шрифта, поэтому ивановский однотомник печатался в московской типографии…
С Твардовским я встретился в Малеевке в феврале 1938 года, рассказал о судьбе гениального юноши. Он так увлекся Ивановым, что изъявил свое доброе желание взяться за перевод поэмы «Нарспи». Об этом мы вдвоем написали письмо в правление СП Чувашии. Ответа не последовало, и добрейшее дело заглохло. В правлении СП орудовали по-прежнему людишки, которые меня в 1937 году объявили врагом.
После войны Твардовский был сильно занят, поэтому рекомендовал переводчиком Бориса Сергеевича Бурштына-Иринина, своего товарища и друга.
Перевод прислали редактировать Твардовскому. Впервые издан тот перевод в Чебоксарах. История, связанная с борьбой за Иванова, сложна. В победе помогали мне Твардовский, Фадеев.
Прежде чем заняться Иваново-Твардовским делом, прочтите статью Л.М. Пеньковского «Пять переводов «Нарспи» (журнал «Дружба народов», книга четвертая, 1963 г.).
Перевод поэмы «Нарспи», созданный Твардовским, мог быть подвигом, открывающим путь Иванову в мировую литературу. Этот перевод не состоялся по вине и глупости чиновников от литературы, людишек злых, случайных. Этими подлецами Иванов был объявлен «кулацким бардом», «буржуазным реакционером». От них я терпел столько бед, что ни пером описать, ни в сказке рассказать… Вспоминается много, становится и сейчас жутко» (В.В. Дементьеву, /после 5 октября/ 1984 г.).
Характерная особенность писем А.А. Романову, по его словам, это «откровенный и непринужденный тон, обогретый дружескими пиитизмами, самоиронией и легким юмором». Несмотря на легкий тон, послания насыщены созерцательными размышлениями и афористическими по форме рассуждениями о насущных задачах литературы. В них просматривается схожесть идейно-эстетических принципов и проблематики с «вологодской школой». Для Ухсая, также как и для представителей этой литературной школы, слово о жизни являлось высшим критерием искусства. Если произведение не имеет жизни, т.е. истины, то оно не возвышается в его глазах до уровня искусства.
Письма выявляют глубину и своеобразие мышления Якова Ухсая, несравненный по ширине круг идей, образов, понятий. Многогранными были думы поэта о Земле, Природе. Свои взгляды он мощно выразил не только в поэзии, но и в публицистике. В последние годы жизни Яков Ухсай завершил поэмы, в которых остро поднимаются экологические вопросы – экология, природа и неразрывно связанная с ней, по мысли поэта, экология души – внутреннего мира человека: «Хура кураксем» (Грачи, 1959, 1983), «Шăл хушшинче тăпра пĕрчи» (Крупинка земли, 1973, 1983), «Атте-анне» (Родители, 1985), «Çут çанталăк» (Природа, 1984). Все они пронизаны чувством глубочайшей сыновней любви к матери-Земле, юолью за скудеющую природу родного края, негодованием за безразличие к «плачу земли». Его поэзия, особенно последних лет, наполнена раздумьями о времени, в ней звучит призыв к человеку обратиться к миру светлой стороной своей души. Уничтожение природы, считал поэт, ведет к нравственной деградации.
На всем протяжении своего творчества Яков Ухсай предстает перед нами как философ, мыслящий категориями красоты. На страницах всесоюзной и республиканской прессы он опубликовал более 25 ярких и аргументированных статей в защиту природы. Нельзя без волнения читать такие статьи, как: «Думы о Земле», «Слово об источнике жизни», «Цвести садам», «Когда земля плачет», «Трагедия малых рек», «О лесах, водах и заводах», «Когда равнодушие становится преступлением», «Почему пенкинские утки стали сухопутными», в которых поэт поднимает остроые проблемы сохранения и приумножения лесов и водоемов.
Эти взгляды Якова Ухсая нашли отражение и в его удивительно живых письмах. С тревогой писал поэт о сохранении заповедных мест, связанных с жизнью и деятельностью С.Т. Аксакова и К.В. Иванова. Культурное значение Сильби – местности, описанной Ивановым в поэме «Нарспи», не только в ее хороших пейзажных характеристиках, где можно насладиться ландшафтом, солнцем, тенью, ветром, хотя и в этом тоже; но главным образом в том, что она отмечена печатью любви гения. Нам нужно помнить слова Гете: «Места, где жил великий человек, священны». Ухсай боролся за сохранение культурного статуса этого уникального места, за достойное представительство родного народа среди других народов. В письме секретарю Башкирского обкома КПСС, известному писателю, драматургу Т.И. Азунзянову (от 21 июня 1984 г.) о с возмущением писал:
«Тебе известно, что Сильбийские луга считаются святыней для всех чуваш страны… Слакбашский колхоз до сих пор не имеет своего порядочного руководителя… как будто нет на слакбашской земле ни одного умного чуваша… Колхоз носил имя Константина Иванова – отменили. Сейчас дошли до издевательства над природой… Новый председатель правления колхоза решил убить Сильбийскую природу, на самой красивой возвышенности строится животноводческая ферма. Такое издевательство над чувашской святыней меня возмутило до слез, и скорее убрался со своей любимой родной земли, не заглянув в Уфу.
Я обращаюсь к тебе с одной просьбой прекратить татарское нашествие на святые Сильби!».
В своих письмах Ухсай с горечью писал о погибающей природе, «обнищавшей по вине людей», о том, что поэзия не имеет права открещиваться от серьезных экологических проблем, представляющих угрозу жизни будущих поколений.
«Я родился и вырос в Башкирии, видел в детстве орлов – степных беркутов – и соколов. Когда распахали казахстанские степи, орлы прилетели на Волгу, голодные, нападали на кур; палкой убивали их, степных царей, деревенские бабы. Это один из актов погибающей на наших глазах природы. С постепенной гибелью природы, как предсказывал еще Боратынский в стихотворении «Последний поэт», погибает и поэзия. И сейчас нет в поле перепелиного пения.
Я в деревне привык изучать землю в квадратном аршине со всеми в нем растениями и жучками. Нет сейчас в узком квадрате жучков и червяков. Они убиты химией, поэтому нет в земле капиллярности…
Мы живем в великое и тяжелое время, в нашей радости есть и трагические чувства, от которых не может отмахиваться поэзия. Легко писать о радостях, сложнее и больнее говорить о трудностях, причинах раны, /нанесенной/ душе и сердцу» (письмо А.В. Ежову от 21 декабря 1980 г.).
Истинному сыну своего народа Якову Ухсаю было присуще горячее гражданское чувство. Он глубоко и чувствительно осознавал принятую на себя ответственность, о которой сейчас многие забывают. Все его замечательное, гуманное творчество – убедительное подтверждение тому.
На всем протяжении эпистолярного тома писатель предстает перед нами как радетель за национальные интересы, глубоко думающий и чувствующий, человек, близко к сердцу принимающий национальные проблемы, настоящий борец за сохранение статуса чувашского языка, престижа родного народа. По письмам видно, как он печется о завтрашнем дне чувашской литературы, культуры в целом.
Неподдельной болью проникнуто письмо Р.Г. Ниязгулову (2 декабря 1977 г.) о состоянии Дома-музея Константина Иванова. Послание генеральному директору Национального музея Башкирии весьма нелицеприятное, довольно резкое, но оно было продиктовано единственно тревогой о сохранении культурного наследия К.В. Иванова, о достойном содержании его родимого доме, «который обязан быть одним из центров изучения жизни и творчества … поэта уникального, сумевшего в 17-летнем возрасте создать великое произведение, заложить основу чувашской классической литературы и литературного языка».
Ухсай был интернационален по духу. Он не раз, в том числе и в письме Ниязгулову, высказывался о том, что необходим музей, в котором должны быть запечатлены судьбы многих выдающихся людей – уроженцев так называемых аксаковских мест:
«Дом-музей должен показывать историю хотя бы жизни и деятельности многих людей так называемой Белебеевской возвышенности, на которой родились и вошли в жизнь многие деятели партии и народа, творцы литературы и искусства – русские, татары, башкиры, конечно, по обязанности музея, и чуваши. Список этих светлейших людей огромен».
Ухсай неустанно искал людей, которые могли бы помочь чувашскому делу, воспринимаемому им как свое кровное. В письме к директору Белебеевского краеведческого музея Х.С. Таухетдинову (3 апреля 1981 г.) он призывает его к творческому подвигу: в преддверии 200-летнего юбилея Белебея провести научное исследование и установить реальную дату основания города, согласно историческим источникам, заложенного чувашами. На более раннюю дату основания города указывают источники: «Приложение к Уфимскому Адресу-календарю на 1906 год», «Сборник материалов по истории уфимского дворянства», составленный В.А. Новиковым и Н.А. Гурвичем (1879–1902) и др. Администрация города тем не менее остановилась на дате официального характера – годе превращения Белебея в уездную столицу, что исторически неверно. В письме к секретарю Белебеевского горкома партии Г.И. Николаеву (11 февраля 1982 г.) Ухсай по этому поводу писал: «Белебей был основан много раньше, может быть, в конце XVII века или в начале XVIII века, основатели его были выселены указом Елизаветы Петровны. Когда Белебей стал узловым пунктом свирепой колонизации, он получил звание города. Этот факт, мне кажется, не радовал ни башкир, ни русских, ни чуваш». Здесь под «пунктом свирепой колонизации» имеется в виду то, что в Белебее при получении статуса города были выстроены здания администрации и суда, выполнявшие по большей части функции угнетения.
Можно с уверенностью сказать, что постоянным действующим фактором жизни Ухсая была Симбирская чувашская школа. Поэт тщательно изучал историю школы, ей он посвятил свое произведение «Симбирская хроника», над которым с перерывами работал долгие годы (произведение не издано). Школа была открыта И.Я. Яковлевым в 1868 году, и значение ее невозможно переоценить. Она не только подготовила сотни учителей широкого профиля, но и являлась своеобразным национальным университетом, консерваторией, театром. В письме С.Г. Григорьеву (11 апреля 1978 г.) Яков Гаврилович писал:
«Мне хотелось давным-давно восстановить славу Симбирской школы, работал я в 1938–1939 годах в Ульяновском педучилище, много раз писал об этой школе в газете «Пролетарский путь». Много раз после войны бывал в Ульяновске, поднимал вопрос о Симбирской школе. Там со мной соглашались работники Ульяновского обкома партии, но руководящие работники Чувашии ничего не предприняли по этому вопросу. Не только <слово пропущено>, но и в Уфе, Казани, Куйбышеве и Кемерове были чувашские педтехникумы, даже чувашские театры, радиопередачи. Все были закрыты».
И закрыты были по недомыслию. Ведь что такое, к примеру, национальный театр? Он аккумулирует в себе многие достижения народа. Соединенные в точке пересечения на сцене, они раскрывают лицо, суть нации, ее судьбу. Национальный театр, несомненно, явление культуры, но в то же время инструмент воспитания общества, отдельного человека; благодаря театру духовность нации развивается, становится шире и глубже. Это прекрасно понимал народный поэт Чувашии. Он неоднократно поднимал вопрос о возрождении былой славы Симбирской школы, но… «Чувашский обком вообще прикидывался непомнящим родства». И далее поэт с горечью добавляет: «Очень боятся чувашские деятели, чтобы им не приписали национальную автономию, «оттобауэрщину» (из письма С.Г. Григорьеву, 11 апреля 1978 г.).
Видимо, по той же причине не удалось сделать легендарного генерала Великой Отечественной войны В.М. Баданова героем чувашской нации. Открылись новые подробности из его жизни. Оказалось, что генерал родом из чувашского села Мальен (Верхняя Якушка) Новомалыкского района Ульяновской области. По линии отца корнями связан с чувашским народом. Под Сталинградом, командуя 24-м танковым корпусом, генерал-лейтенант Баданов осуществил опасный рейд в тыл врага на глубину 300 км и занял станицу Тацинская. Здесь корпус уничтожил на вражеском аэродроме 300 самолетов и в течение 5 суток удерживал станицу. За отважный рейд на Тацинскую генерал Баданов первым в Красной Армии был награжден орденом Суворова 2-й степени.
У Якова Ухсая была очень сильна журналистская жилка, сохранившаяся до конца жизни. С помощью ульяновского журналиста Якова Рогачева он задумал совершить свой «рейд» в республиканскую журналистику и закрепить в национальном самосознании образ героя. «Я хотел сделать генерала Баданова генералом чувашской нации, хотел бы сделать его героем симбирских чувашей. Есть герой гражданской войны Чапаев; должен быть и современный герой минувшей войны – герой народов Поволжья, он очень нужен молодому поколению», – писал Ухсай ульяновскому журналисту Я.К. Рогачеву (4 октября 1985 г.). Не получилось. «Советская Чувашия» и радиокомитет завернули материал.
В письмах Я. Рогачеву отразилась не только журналистская азартность Якова Ухсая, но и его педагогические взгляды: необходимы положительные примеры для подражания. Поэт придавал огромное значение воспитательной функции таких примеров.
Показательны и для человеческой натуры Ухсая, и для эстетических позиций его отношение к произведениям друзей-литераторов. Взгляд Якова Гавриловича неизменно отличается необычайной доброжелательностью к творчеству коллег по перу. В этих случаях поэт преисполнен человеческого сочувствия, только оно движет его критикой, причем не в угоду какого-либо расчета, а в порыве к художественному идеалу.
Настоящим подарком стали письма А.И. Яковлеву, сыну Ивана Яковлевича Яковлева, о которых сообщил в самый разгар подготовик книги старший научный сотрудник архива Российской академии наук В.Г. Бухерт. Напомним, Алексей Иванович Яковлев – доктор исторических наук, член-корреспондент АН СССР, старший научный сотрудник Института истории Академии наук СССР, профессор исторического факультета МГУ. Во время Великой Отечественной войны он и мой отец переписывались. Письма Ухсая Яковлеву были опубликованы позднее в «Историческом вестнике» (№ 1(4), Чебоксары, 2015, с. 11–19). Письма самого А.И. Яковлева Ухсаю, к сожалению, утрачены. Как указывает поэт в своем дневнике (запись от 9 марта 1974 г.), чемодан, где вместе с другими вещами находились и письма А.И. Яковлева, был украден на вокзале во Львове в 1945 году.
В письмах Яковлеву особенно ярко проявился феномен неистребимой живучести духовного начала поэта, принятого как нечто аксиоматическое. Кругом война, смерть, разруха… Ухсай ежедневно, ежечасно занят газетной работой: пишет статьи, заметки, репортажи, добывая информацию среди разрывов снарядов и пуль, – все это тут же идет в номер. В декабре 1942 года перед началом зимнего наступления бойцам 141-й стрелковой дивизии было зачитано его знаменитое «Письмо бойцов и командиров 141-й стрелковой дивизии чувашскому народу».
И ведь что удивительно: находясь в экстремальных условиях, поэт продолжает жить интересами родной литературы, культуры. Письма А.И. Яковлеву свидетельствуют, что он весь в осмыслении судеб литературы, культуры, истории чувашского народа. И до войны Ухсаем было сделано немало. Но его продолжает волновать судьба Симбирской чувашской школы, ее выдающихся воспитанников, его тревожит необъективная подача истории предков чувашей – серебряных булгар.
«Меня сердит равнодушие чебоксарцев к историческим вопросам. Секретарь обкома М.А. Андреев уверял, что он возьмется за организацию научной работы, посоветовшись с Вами… злободневным становится вопрос о серебряных булгарах», – писал он Яковлеву в связи с известными постановлениями ЦК партии от 9 августа 1944 года. «О состоянии и мерах улучшения агитационно-пропагандистской работы в Башкирской партийной организации», где указывалось на «серьезные ошибки идеологического характера в освещении истории татарского народа». Эти постановления были приняты исключительно по конъюнктурно-политическим соображениям сурового военного времени. «Второй фронт», открытый союзниками на западе, не оправдывал надежд Красной Армии. С того момента восторжествовала чисто булгарская версия происхождения татар, а золотоордынско-кыпчакский компонент этногенеза татар стал рассматриваться как малозначимый и «внешний». Таким образом, у чувашей, прямых потомков булгар, одним росчерком пера была выбита историческая почва из-под ног.
Письма Ухсая В.П. Краснову (1 сентября 1957 г.), И.П. Прокопьеву (6 ноября 1969 г.) шокирующие, без преувеличения, своим содержанием, выходят за рамки личных посланий и ныне приобретают характер обличительных документов. Выясняется, что в Союзе писателей Чувашии делались неоднократные попытки снять с Ухсая звание народного поэта, исключить его из рядов КПСС. Заметим, что исключение из партии в советские времена было равносильно смертельному приговору. В 1969 году после гибели жены Ухсая, воспользовавшись трагическими обстоятельствами жизни поэта, делались попытки морально раздавить его, «выбросить из чувашской литературы». Невольно вспоминается кампания 37-го года, направленная против Николая Шелеби. «Народный ли поэт Шелеби?» – вопрошала «Советская Чувашия» 29 ноября 1937 года. И 27 декабря рапортовала о снятии с поэта звания народного и лишении его пенсии. Травля, клеветнические измышления, действия, направленные на уничтожение личности, – все это говорит о том, что в Союзе писателей в 50–60-е годы прошлого века еще орудовали идейные наследники тридцать седьмого года, которые нанесли огромный вред литературе. И это вопиющий факт невозможно игнорировать при справедливом построении биографии поэта и объективном освещении чувашской советской литературы.
Елена УХСАЙ, г. Москва.
«Народная школа», № 4.
2018, июль – август.